Истории
Саурон и Кольцо
Крайне растерянный назгул робко заглянул в дверь кабинета:
— Хозяин, тут это... Делегация хоббитов. Сами пришли. Про кольцо толкуют...
— Что значит «толкуют»? — Саурон гневно нахмурился. По мраморному потолку пробежали трещины.
— Говорят — принесли, — объяснил назгул.
Саурон порывисто вскочил. Тёмный плащ затрепетал за его плечами.
— Ага! — гордо возвестил Чёрный Владыка. — Они поняли, что моей воле ничто не может противиться, и хотят сохранить свои жалкие жизни в обмен на кольцо! Что ж, пусть несут!
Саурон величественно расселся на троне.
В зал вошла, с любопытством озираясь, группа хоббитов. Один из них держал в руках блюдо, накрытое расшитым полотенцем.
— Доброго здоровьичка, Великий и Страшный! — вежливо поздоровался главный из хоббитов.
— Не Страшный, а Кошмарный, — недовольно поправил его Саурон.
— Да я ж и говорю — плохо выглядите, почтенный. Кушаете, небось, нерегулярно, а я вам так скажу — так и здоровье подорвать недолго. Мы тут слышали — вы колечком интересуетесь? Так вот, не побрезгуйте уж, от чистого сердца! Супруга моя самолично пекла!
Хоббит торжественно снял с блюда полотенце. На весь кабинет упоительно запахло свежевыпеченное кольцо с заварным кремом...
* * *
В кабинет Саурона с оханьем ввалился назгул. Вид у него был здорово помятый.
— Хозяин, там к тебе один человек хочет войти...
— Мало ли кто что хочет! — рявкнул Саурон, бывший, как всегда, не в духе. — Гоните в шею!
— Ага, как же. Выгонишь его, — пробурчал назгул. — Мы попробовали, а он начал прыгать и ногами драться. Больно!
Саурон заинтересовался:
— Что за человек такой?
— С востока откуда-то. Чайнец он, говорит. Да и не поймёшь толком ничего...
— Пустить! — решил Саурон.
Раскосый желтолицый человек в пышном халате вошёл и низко поклонился, сложив руки перед грудью. Само собой, Чёрный Владыка не удостоил его даже кивком.
— Моя слысать, господина кальсо искать? — почтительно поинтересовался посетитель.
Саурона как пружиной подбросило.
— Да! Моё кольцо обнаружилось на востоке? Что ты знаешь? Ты видел его?
Чайнец замолчал и хитро улыбнулся.
— Отвечай! — рявкнул Саурон.
— Господина хосет знать кальсо? Господина платить немносько юань и господина будет всё знать!
Саурон пошарил в кармане плаща и, выудив небольшой мешочек с золотом, бросил его посетителю. Тот поймал мешочек на лету и неуловимо спрятал в рукав.
— Теперь рассказывай! — велел Саурон.
— Моя показать, так лутсе будет, — поклонился посетитель.
Он вынул из рукава деревянный диск с отверстием посередине и бамбуковую палочку. Насадив диск на палочку, он принялся катать его, поясняя:
— Один кальсо — осень неудобно. Два кальсо — уже халясо. Четыре кальсо — лутсе всего! Повозка сама катися, лосадка меньсе устаёт!
Саурон начал багроветь. Чайнец поклонился ещё ниже:
— Я немносько плохо говорить? Надо сказать «калисо»? У нас в Чайна давным-давно калисо изобрели...
* * *
Саурон вошёл к себе и обомлел.
В его любимом кресле, небрежно закинув ногу за ногу, сидела Галадриэль и изящно курила тонкую сигаретку с ментолом.
— Что это значит? — гневно спросил Саурон. — Наглость эльфов уже переходит всякие границы! Как тебя пропустила охрана?
— Дрянь у тебя, а не охрана, — хладнокровно заметила Галадриэль. — Чуточку эльфийской магии — и они пропустили бы меня даже в твою сокровищницу. Впрочем, не злись, Чёрный Владыка. Я по делу.
Саурон сел в другое кресло, напротив.
— Слушаю тебя, — проворчал он.
— Видишь ли, — начала Галадриэль, небрежно постукивая по подлокотнику кресла наманикюренными пальчиками, — я долго размышляла. И пришла к выводу, что ты, Владыка, будешь лучшим кандидатом... Я про кольцо, если ты не понял.
Саурон взлетел в кресле:
— Кольцо у тебя?!
— Да, — кивнула Галадриэль.
— Сюда. Немедленно, — приказал Саурон тоном, не терпящим возражений.
— Я за этим и пришла, — улыбнулась Галадриэль. — Я же сказала — ты наиболее достоин носить его. Хочешь, я сама его тебе надену?
— Ну, если тебе это доставит удовольствие, — ухмыльнулся Чёрный Владыка.
Галадриэль пошарила в сумочке, нежно взяла Саурона за руку и молниеносным движением надела ему кольцо.
— Это что такое? — тупо спросил Саурон, глядя на свою руку.
— Кольцо, милый, — пропела Галадриэль.
— Это самое обыкновенное кольцо!!! — заорал Саурон.
Галадриэль надула губы:
— Милый, ты, в общем, немного неправ. Это не самое обыкновенное, а обручальное кольцо. И не кричи, пожалуйста. Ты сам согласился! Да, а для меня ты колечко не приготовил? Ну ничего, чуть позже купим. Кстати, надо будет сделать здесь ремонт, у тебя слишком мрачно. Не волнуйся, милый, я лично займусь. И охрану мы заменим. Да, Саурик, я тебя прошу — оденься поприличнее, сейчас с тобой придёт знакомиться моя мама...
Весна
— Батя, а расскажи какую-нибудь интересную историю – Вовка поворошил угли, подцепил палкой пропеченную картофелину и выкатил ее себе под ноги, - ну, из тех времен, когда ты еще жил на севере.
Вечерело. Отблески костра отражались в его любопытных юношеских глазах, и я, недолго поковырявшись в закоулках памяти, вспомнил давнишнюю удивительную историю, объяснения которой так и не нашел до сих пор. С удовольствием опрокинув третий стаканчик белой, я, окинул взглядом спокойное зеркало Нерли и, предвкушая прекрасный утренний клев, повел свой рассказ.
— Эта история случилась, когда я был примерно в твоем возрасте. Жили мы тогда в Сосногорске…
— Уффф…. мне пятнадцать, пап! – обжигаясь картофельными внутренностями, сын ехидно напомнил мне, как на днях, заполняя какую-то анкету, я перепутал год его рождения.
— Хорош! И не перебивай. Так вот, жили мы тогда в Сосногорске. В нашем подъезде, двумя этажами ниже, жила очень красивая женщина по имени Наташа. Каждый вечер она выходила во двор, пошатываясь от неизбежного норд-веста и сумеречных ревербераций одинокого безумия, садилась на обшарпанную, изрезанную ножами комсомольцев скамью под навесом и закуривала болгарский «Inter». Всегда одна. Летом — в зеленом сарафане с большими желтыми пуговицами. Осенью — в расклешенном плаще и с ярким оранжевым зонтом. Зимой ее тело согревала фиолетовая шкура неведомого науке зверя, в самые морозные дни из-под капюшона тлел рубиновый уголек сигареты, и ее неподвижная фигура становилась похожей на монумент “Приговор инквизиции”. Вот что странно, я никогда не видел ее весной. Иногда к ней подсаживались мужчины.
Первый был капитаном дальнего плавания. Ростом не ниже двух метров, с огромными клешнями, доставшимися ему в наследство от отца, камчатского китобоя. Он дымил грубой вишневой трубкой, набитой пересохшим голландским табаком, а его просоленные ресницы каждую минуту семафорили команду “Полундра! Свистать всех наверх”. Раз в месяц, после аванса, он уходил в кругосветку, но уже на следующие сутки, ровно к двенадцати склянкам, буксиры в серых кителях возвращали его в порт приписки. Однажды он не вернулся из рейса на Мадагаскар. В восемьдесят пятом, промозглой февральской ночью, его нашли на мурманских верфях. Блатная финка поставила на якорь могучее сердце. А старший сын Натальи, Андрей, носил растянутый вылинявший тельник, матерился, как бывалый докер, и любой из нас пошел бы с ним в разведку, — я потянулся на расстеленном спальнике, закурил и плеснул в мельхиоровый стакан еще пятьдесят капель. — Тссс…- мне показалось, что зазвенел колокольчик одной из донок, поставленных на ночь.
— Да ладно тебе!- мой потомок скользнул лучом фонаря в сторону расставленных снастей, — Никуда они не денутся, продолжай!
— Ну так вот… Второй был летчиком-испытателем. Всегда выбрит до синевы и слегка поддат, среднего роста и чуть сутулый. Во дворе его звали «Семь сорок» и по нему сверяли часы. Ежедневно, ровно в семь сорок, на сверхзвуковом форсаже он стремительно уходил в утренние горизонты, и ровно же в семь сорок вечера возвращался. Он часто становился объектом всеобщих насмешек за свою излишнюю щепетильность в вопросах чести при “забивании козла”. В его дипломате, рядом с секретными чертежами петли Нестерова всегда лежал фунфырик “Кизлярского” и початая плитка “Аленки”. Страсть к небу он компенсировал конструированием дюралевых крыльев на чердаке нашего девятиэтажного дома. Двенадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года «Семь сорок» проверил люфт на закрылках, поймал попутный ветер и прямо с крыши ушел в свой последний “штопор”. Витька, второй Наташин сын, уже к четырем годам числился хитрым дьяволенком и впоследствии весь наш класс списывал у него геометрию.
Потом был музыкант, лет на десять моложе ее самой. Музыкант мечтал о Париже и хотел не так уж и много: утопить в этиловом эквиваленте Пер-Лашез и спеть несколько своих песен останкам Джима Морисcона. Рваные джинсы, бисер и кожа шли в разрез с генеральной линией партии и на его бесконечные письма с просьбой выдать шенген, он получал неизменно вежливое “Отказать”. В начале восемьдесят девятого его терпение лопнуло, как лапались изможденные струны на потертой “Кремоне”, он шарахнул дверью ОВИРа, зачем-то крикнул “Совок!” и попытался пересечь границу автостопом. Говорят, долгое время лучшей в его репертуаре композицией был круговский “Магадан”, а потом туберкулез и наваристая баланда доделали свое, такое нужное для страны, дело. Младший ребенок в семье оказался прелестной девочкой, которую нарекли Светланой.
— Пап, а что такое «забивание козла» и кто этот Моринсон? – Вовка, увлеченный моим рассказом, подогнул колени к подбородку, обхватил ноги руками и превратился в концентрированное внимание.
Я внедрил четвертый стопарь, закусив его кольцом недавно снятой с углей и еще не остывшей, копченой, с чесночком, колбасы.
— Не Моринсон, а Мориссон, Джим. Был такой рок-идол в прошлом веке. Дома где-то пластинка валяется, дам тебе послушать, если хочешь. А «забивание козла» — это домино, игра настольная такая.
— Угу, понятно. Давай дальше.
— Как-то раз, уже на исходе затянувшейся зимы, я возвращался из школы. Изрядно продрогнув, я заскочил в подъезд и, минуя не работающий уже неделю лифт, через две ступеньки, помчался на девятый этаж, домой. Между шестым и седьмым этажами я остановился слегка перевести дух и присел на подоконник… Подбрось-ка дровишек…
Вован не хотя поднялся, включил фонарик и поплелся в темноту, к тому месту, где мы еще засветло напилили березового сушняка. Я же тем временем достал из затухающих углей парочку последних кремированных клубней, выложил их на газетку, рядом с колбасой, хлебом и овощами, и начислил себе пятую, сразу, пака не видит малой, граммов на сто пятьдесят.
Фигура сына, долговязая и худая, маячила на фоне освещенного полной луной чистейшего июльского неба, останки догорающего заката вплавляли в стремительно чернеющий небосвод оранжево-багровые оттенки. Пятая провалилась в желудок и растеклась в потрохах блаженным огнем. Закинув следом пухлую румяную помидорку, я без особого труда оседлал «приход» и снова закурил.
Затрещали, порождая выпуклые клубы сизого дыма и постреливая брызгами искр, сухие чурки. Тепло ожившего костра добавило бархатной истомы, и уже серьезно захмелев, я спросил усевшегося напротив Вовчангу:
— Дык, на чем я там?...
— Ты присел на подоконник…
— Подоконник?...
— Ну, ты рассказывал, что бежал домой, на девятый этаж, запыхался и присел на подоконник…
— А, ну да! Ага…Подоконник…В гулкой тишине подъезда явно прослушивался какой то шум, как будто кто стучится коготками по тонкому стеклу. Звуки раздавались из левой секции седьмого этажа. Я поднялся еще на один пролет вверх и увидел, как некрупная, глубокого синего цвета птица, отдаленно похожая на жаворонка, бесшумно молотит крыльями воздух и пытается открыть стеклянную дверь, ведущую в тамбур. Мое появление не произвело на пернатого ровным счетом никакого эффекта. Я осторожно приоткрыл незапертую дверь, и, пропустив настырного летуна, вошел следом. Птица радостно клекотнула, сделала оборот вокруг тамбурной лампочки и скрылась, протиснув веретено своего тела в небольшое круглое отверстие, выполнявшее роль простейшего глазка в одной из квартирных дверей.
Это была Натальина квартира, из которой слышались шорохи крыльев и гвалт немалого количества клювов. Раздираемый противоречивыми чувствами, я нажал кнопку дверного звонка и навострил уши, ожидая опознать шарканье тапок кого-нибудь из млекопитающих обитателей пенатов.
Недолгая трель сигнального устройства утонула в царившей за дверью суматохе птичьего базара, гвалт не утих, а даже наоборот усилился. Ни звука шагов, ни вопроса «Кто там?» я так и не дождался. Через какое то время мое любопытство одержало победу над мелкобуржуазным приличием и я дернул вниз ручку загадочной двери, тут же бесшумно открывшейся и пропустившей меня внутрь… А ну ка… Пледом укройся…
Вовка остался сидеть окаменевшим истуканом и не сводил глаз с полыхающего костра. Я подкинул в огонь пару полешек, и, плеснув еще немного в стакан, махом проглотил напиток, и, не закусывая, продолжил.
-Как только я вошел в квартиру, дверь за мной так же бесшумно затворилась. В коридоре было темно и пахло влажным, как после хорошего ливня, прелым черноземом. «Есть кто дома?»- отчего-то почти полушепотом спросил я. Тут же, прямо надо мной, начал сочиться яркий солнечный свет, я зажмурил глаза и лишь когда открыл их, осознал, что нахожусь не в обычной двухкомнатной конуре, на седьмом этаже обшарпанной девятиэтажки, а стою я посреди бескрайнего пролеска и пронзительное синее небо разливается над моей головой. Брели куда-то, повинуясь легкому ветру, кучевые облака, и свежая изумрудная, только что народившаяся листва приветствовала меня своим шелестом. В низинах еще лежал серый крупнозернистый снег, но макушки полян, более всего прогретые солнцем, уже пустили на волю первые побеги мать-и-мачехи.
Так простоял я около двадцати минут, щурясь на солнце, вдыхая теплый свежий ветер и разглядывая окрестности. Помню, в те минуты, меня посетило странное ощущение потери времени, в турбулентном потоке которого секунда казалась минутой, но и год имел шансы пронестись за час. Из оцепенения я вышел, лишь, когда до меня донесся чей-то смех. Тут же, среди редких молодых берез я разглядел неровную тонкую тропку, петлями убегающую в направлении этого мелодичного звука. Не раздумывая, я зашагал по тропе, которая вскорости привела меня на берег реки, кстати, очень похожей на эту Нерль… Ээээй! Ты уснул что ли?
Вовчик нарушил свое статичное состояние, потянулся, и ответил, при этом сладко зевнув:
-Да нет, пап, продолжай, конечно…
-На берегу я увидел занятную картину, и, спрятавшись за куцым кустом смородины, стал наблюдать. Услышанный мной смех принадлежал скорее всего Витьке, моему однокласснику, которого в тот день не было в школе по причине уже недельной болезни. Здесь же он выглядел совершенно здоровым, равно как и все остальные члены его семейства.
Все четверо, и Наталья, и Андрей, и Витька и Светка, державшая в руках зажженный факел, были одеты в длинные белоснежные рубахи. На берегу покачивался на волнах несильного течения по виду надежный плот, огруженный в своем центре вязанкой хвороста.
Наташа, сбросив с плеч рубаху, шагнула в воду. Я впервые столь близко видел обнаженную женщину, и поверь, я бы дорого отдал, что бы увидеть такое еще раз. Эх, отчего я не вырос Роденом? Если тебе повезет и ты станешь свидетелем подобной красоты, ты поймешь о чем я говорю. Словно высеченная из розового мрамора рукой великого мастера фигура Наташи была совершенна в своей гармонии линий, изгибов, ложбинок и возвышенностей. Огромные зеленые глаза и копна густых каштановых волос — тогда я впервые, по настоящему, захотел стать мужчиной. Ты же понимаешь, о чем я. Стоя на плоту, она тихим ласковым голосом говорила что-то своим детям на странном, наверное, древнеславянском, языке. Я не понимал смысла, улавливая лишь обрывки фраз. Впрочем, несколько слов, вроде «ярила» и «сретения», я все же разобрал. Последняя ее фраза, сказанная на обычном русском, была адресована дочери: «Теперь пришло твое время, милая!»
Закончив, она улыбнулась светло и просто, и Андрей с Виктором оттолкнули архаичное плавсредство от берега, а Света бросила на борт горящий факел. Плот, подхваченный течением, мгновенно занялся огнем, и Наташа, все с той же безмятежной улыбкой стала удаляться от берега. Огромным живым кольцом над ней кружили тысячи жавронков и ласточек.
Именно в тот момент в природе стали происходить невообразимые метаморфозы. Вода в реке начала прибывать с невероятной скоростью, небо нахмурилось и пролилось на землю водопадом, на деревьях и кустах, как в «ускоренном» учебном фильме по ботанике, полезли побеги и листья, земля покрылась плотным ковром травы, а потом грянул гром, поток наводнения накрыл меня с головой и я потерял сознание.
Очнулся я все на том же подоконнике, сухой и невредимый, и, просидев в ступоре какое-то время, поплелся домой. Помню, бабушка твоя, отлично знающая расписание уроков, спросила еще: «Ты чего так рано, бегом бежал?», а ведь мне казалось, что прошло несколько часов.
Вечером, как ни в чем не бывало, Андрей и Витька играли с остальными дворовыми пацанами в хоккей, а я так и не решился доставать их хоть какими-то расспросами.
Наталью я больше никогда не видел.
Светка после того дня совершенно изменилась. Походка, голос, взгляд — все в ней говорило о том, что, не смотря на юный еще возраст красавицы, ты видишь перед собой настоящую зрелую женщину. И что странно, ее я тоже больше никогда не видел весной… Ну а через пару лет мы уехали. Вот такая вот, сынок, история.
Вовка ничего не ответил. Он спал
Третья мировая
Щелчок закрывшейся двери за спиной прозвучал резко. Как выстрел. В висок.
Министр обороны невольно съежился.
- Ну же, Дик, хватит торчать в дверях, - восседающий за столом президент махнул рукой, - Иди-ка сюда, дружище.
- Да, сэр? – министр обороны подобрался и сделал шаг вперед.
Президент сложил руки домиком и поверх получившегося сооружения угрюмо посмотрел на гостя:
- Теперь, когда мы отбоярились от прессы, Дик, самое время твоему боссу узнать главное. Я хочу услышать, как все было… на самом деле.
Министр обороны осторожно пристроился в кресле напротив президента. Молча положил на полированную поверхность стола свой бювар. Тяжело вздохнул. И только потом начал говорить:
- Сэр, сначала все шло четко по плану. В 2 часа ночи мы объявили «красную тревогу» и через десять минут выпустили по противнику свои первые МБР. Еще через восемнадцать минут НОРАД предупредило об ответном ударе. Хотя слово "удар" тут вряд ли уместно... С учетом количества и качества той рухляди, что состоит на вооружении российских РВСН... Впрочем, я продолжу, сэр. Наши заранее развернутые системы ПРО сумели перехватить и уничтожить все до единой русские боеголовки…
- Дик, – президент поморщился, - Не надо мне хвастаться тем, что я и без тебя знаю. Что произошло потом?
...- Потом? – машинально переспросил министр обороны, испытывая сильнейшее желание оказаться где угодно, только не там, где он был сейчас, - Потом?
- Да, чёрт возьми, ПОТОМ.
- Потом… сервер World War III Online упал.
- Что?! – президент побагровел.
- Вернее, - речь давалась министру все с большим трудом, -…Вернее, его уронили.
Всенародно избранный президент США взвизгнул и метнул подвернувшееся под руку мраморное пресспапье в дверь. Из-за нее тут же появилось обеспокоенное лицо бодигарда:
- Да, сэр?
- Пшел вон, кретин! – было ему ответом.
- Да, сэр! – секьюрити браво щелкнул каблуками и захлопнул дверь.
Несколько успокоившийся президент откинулся в кресле назад и устало закрыл глаза. Желчно оборонил:
- Сотни тысяч часов работы милионов людей, миллиарды долларов налогоплательщиков. И это не считая моих нервов… Все вылетает в трубу, потому что кто-то уронил сервер. Кто?
- Кто-то из русских хакеров, полагаю, - пожал плечами министр. – Должно быть - один из этих непримиримых.
- Из каких «из этих»? – президент приоткрыл один глаз.
- Из тех, что вечно допекают ваш блог комментами «fpezdy Pindostan».
- А что русское правительство? – президент открыл второй глаз.
- Оно извиняется за то, что ввиду случившегося форс-мажора не смогло совершить запланированую и уже нами проплаченную акцию коллективного предательства.
Президент уставился на камин. Пожевал губами:
- Полагаю, требовать с них деньги обратно бесполезно?
- Я бы сказал - не желательно, – уточнил министр оброны, - Не дай Бог, это пробудит в них патриотические чувства…
- Господи Иисусе! – президент схватился за голову, - Какого черта мы вообще подписали ту конвенкцию о замене реальных войн виртуальными? Да-да, я помню, - президент отмахнулся от уже было раскрывшего рот министра, - Я помню эти кризисные 2010-е и ту речь Обамы в ООН о сумасшедших экономических перспективах в связи с возможностью всемирного роспуска вооруженных сил. Я все это, Дик, помню. И понимаю. Чего я не понимаю, так это того, почему мы согласились еще и на сохранение системы ядерного сдерживания?
- Это тоже тогда показалось потрясающе выгодным, - с постным лицом сообщил министр, - Взять и избавиться от всего оружия массового поражения, кроме подключенных к системе дистанционного подрыва двух атомных бомб…
- …Угу, - перебил президент, - Двух. Одной нашей и одной русской. Причем, заметь - вторую я вижу ежедневно, - президент ткнул пальцем в то, что большинство посетителей Овального кабинета принимало за ржавую бочку из-под петрола. – А вот первую… Дик, ответь мне на простой вопрос. Где, мать ее, наша бомба? Где она пропадает уже восьмой год подряд? Почему она все еще не в Кремле?!
- Я каждый день запрашиваю русских об этом.
- И что они отвечают?
- Минуточку, сэр, - министр обороны надел очки и зашелестел бумагами в бюваре, - О, вот. Нашел. Опуская дипломатические реверансы, цитирую главное: «Ona zastriala na rastamozhke…»
Крайне растерянный назгул робко заглянул в дверь кабинета:
— Хозяин, тут это... Делегация хоббитов. Сами пришли. Про кольцо толкуют...
— Что значит «толкуют»? — Саурон гневно нахмурился. По мраморному потолку пробежали трещины.
— Говорят — принесли, — объяснил назгул.
Саурон порывисто вскочил. Тёмный плащ затрепетал за его плечами.
— Ага! — гордо возвестил Чёрный Владыка. — Они поняли, что моей воле ничто не может противиться, и хотят сохранить свои жалкие жизни в обмен на кольцо! Что ж, пусть несут!
Саурон величественно расселся на троне.
В зал вошла, с любопытством озираясь, группа хоббитов. Один из них держал в руках блюдо, накрытое расшитым полотенцем.
— Доброго здоровьичка, Великий и Страшный! — вежливо поздоровался главный из хоббитов.
— Не Страшный, а Кошмарный, — недовольно поправил его Саурон.
— Да я ж и говорю — плохо выглядите, почтенный. Кушаете, небось, нерегулярно, а я вам так скажу — так и здоровье подорвать недолго. Мы тут слышали — вы колечком интересуетесь? Так вот, не побрезгуйте уж, от чистого сердца! Супруга моя самолично пекла!
Хоббит торжественно снял с блюда полотенце. На весь кабинет упоительно запахло свежевыпеченное кольцо с заварным кремом...
* * *
В кабинет Саурона с оханьем ввалился назгул. Вид у него был здорово помятый.
— Хозяин, там к тебе один человек хочет войти...
— Мало ли кто что хочет! — рявкнул Саурон, бывший, как всегда, не в духе. — Гоните в шею!
— Ага, как же. Выгонишь его, — пробурчал назгул. — Мы попробовали, а он начал прыгать и ногами драться. Больно!
Саурон заинтересовался:
— Что за человек такой?
— С востока откуда-то. Чайнец он, говорит. Да и не поймёшь толком ничего...
— Пустить! — решил Саурон.
Раскосый желтолицый человек в пышном халате вошёл и низко поклонился, сложив руки перед грудью. Само собой, Чёрный Владыка не удостоил его даже кивком.
— Моя слысать, господина кальсо искать? — почтительно поинтересовался посетитель.
Саурона как пружиной подбросило.
— Да! Моё кольцо обнаружилось на востоке? Что ты знаешь? Ты видел его?
Чайнец замолчал и хитро улыбнулся.
— Отвечай! — рявкнул Саурон.
— Господина хосет знать кальсо? Господина платить немносько юань и господина будет всё знать!
Саурон пошарил в кармане плаща и, выудив небольшой мешочек с золотом, бросил его посетителю. Тот поймал мешочек на лету и неуловимо спрятал в рукав.
— Теперь рассказывай! — велел Саурон.
— Моя показать, так лутсе будет, — поклонился посетитель.
Он вынул из рукава деревянный диск с отверстием посередине и бамбуковую палочку. Насадив диск на палочку, он принялся катать его, поясняя:
— Один кальсо — осень неудобно. Два кальсо — уже халясо. Четыре кальсо — лутсе всего! Повозка сама катися, лосадка меньсе устаёт!
Саурон начал багроветь. Чайнец поклонился ещё ниже:
— Я немносько плохо говорить? Надо сказать «калисо»? У нас в Чайна давным-давно калисо изобрели...
* * *
Саурон вошёл к себе и обомлел.
В его любимом кресле, небрежно закинув ногу за ногу, сидела Галадриэль и изящно курила тонкую сигаретку с ментолом.
— Что это значит? — гневно спросил Саурон. — Наглость эльфов уже переходит всякие границы! Как тебя пропустила охрана?
— Дрянь у тебя, а не охрана, — хладнокровно заметила Галадриэль. — Чуточку эльфийской магии — и они пропустили бы меня даже в твою сокровищницу. Впрочем, не злись, Чёрный Владыка. Я по делу.
Саурон сел в другое кресло, напротив.
— Слушаю тебя, — проворчал он.
— Видишь ли, — начала Галадриэль, небрежно постукивая по подлокотнику кресла наманикюренными пальчиками, — я долго размышляла. И пришла к выводу, что ты, Владыка, будешь лучшим кандидатом... Я про кольцо, если ты не понял.
Саурон взлетел в кресле:
— Кольцо у тебя?!
— Да, — кивнула Галадриэль.
— Сюда. Немедленно, — приказал Саурон тоном, не терпящим возражений.
— Я за этим и пришла, — улыбнулась Галадриэль. — Я же сказала — ты наиболее достоин носить его. Хочешь, я сама его тебе надену?
— Ну, если тебе это доставит удовольствие, — ухмыльнулся Чёрный Владыка.
Галадриэль пошарила в сумочке, нежно взяла Саурона за руку и молниеносным движением надела ему кольцо.
— Это что такое? — тупо спросил Саурон, глядя на свою руку.
— Кольцо, милый, — пропела Галадриэль.
— Это самое обыкновенное кольцо!!! — заорал Саурон.
Галадриэль надула губы:
— Милый, ты, в общем, немного неправ. Это не самое обыкновенное, а обручальное кольцо. И не кричи, пожалуйста. Ты сам согласился! Да, а для меня ты колечко не приготовил? Ну ничего, чуть позже купим. Кстати, надо будет сделать здесь ремонт, у тебя слишком мрачно. Не волнуйся, милый, я лично займусь. И охрану мы заменим. Да, Саурик, я тебя прошу — оденься поприличнее, сейчас с тобой придёт знакомиться моя мама...
Весна
— Батя, а расскажи какую-нибудь интересную историю – Вовка поворошил угли, подцепил палкой пропеченную картофелину и выкатил ее себе под ноги, - ну, из тех времен, когда ты еще жил на севере.
Вечерело. Отблески костра отражались в его любопытных юношеских глазах, и я, недолго поковырявшись в закоулках памяти, вспомнил давнишнюю удивительную историю, объяснения которой так и не нашел до сих пор. С удовольствием опрокинув третий стаканчик белой, я, окинул взглядом спокойное зеркало Нерли и, предвкушая прекрасный утренний клев, повел свой рассказ.
— Эта история случилась, когда я был примерно в твоем возрасте. Жили мы тогда в Сосногорске…
— Уффф…. мне пятнадцать, пап! – обжигаясь картофельными внутренностями, сын ехидно напомнил мне, как на днях, заполняя какую-то анкету, я перепутал год его рождения.
— Хорош! И не перебивай. Так вот, жили мы тогда в Сосногорске. В нашем подъезде, двумя этажами ниже, жила очень красивая женщина по имени Наташа. Каждый вечер она выходила во двор, пошатываясь от неизбежного норд-веста и сумеречных ревербераций одинокого безумия, садилась на обшарпанную, изрезанную ножами комсомольцев скамью под навесом и закуривала болгарский «Inter». Всегда одна. Летом — в зеленом сарафане с большими желтыми пуговицами. Осенью — в расклешенном плаще и с ярким оранжевым зонтом. Зимой ее тело согревала фиолетовая шкура неведомого науке зверя, в самые морозные дни из-под капюшона тлел рубиновый уголек сигареты, и ее неподвижная фигура становилась похожей на монумент “Приговор инквизиции”. Вот что странно, я никогда не видел ее весной. Иногда к ней подсаживались мужчины.
Первый был капитаном дальнего плавания. Ростом не ниже двух метров, с огромными клешнями, доставшимися ему в наследство от отца, камчатского китобоя. Он дымил грубой вишневой трубкой, набитой пересохшим голландским табаком, а его просоленные ресницы каждую минуту семафорили команду “Полундра! Свистать всех наверх”. Раз в месяц, после аванса, он уходил в кругосветку, но уже на следующие сутки, ровно к двенадцати склянкам, буксиры в серых кителях возвращали его в порт приписки. Однажды он не вернулся из рейса на Мадагаскар. В восемьдесят пятом, промозглой февральской ночью, его нашли на мурманских верфях. Блатная финка поставила на якорь могучее сердце. А старший сын Натальи, Андрей, носил растянутый вылинявший тельник, матерился, как бывалый докер, и любой из нас пошел бы с ним в разведку, — я потянулся на расстеленном спальнике, закурил и плеснул в мельхиоровый стакан еще пятьдесят капель. — Тссс…- мне показалось, что зазвенел колокольчик одной из донок, поставленных на ночь.
— Да ладно тебе!- мой потомок скользнул лучом фонаря в сторону расставленных снастей, — Никуда они не денутся, продолжай!
— Ну так вот… Второй был летчиком-испытателем. Всегда выбрит до синевы и слегка поддат, среднего роста и чуть сутулый. Во дворе его звали «Семь сорок» и по нему сверяли часы. Ежедневно, ровно в семь сорок, на сверхзвуковом форсаже он стремительно уходил в утренние горизонты, и ровно же в семь сорок вечера возвращался. Он часто становился объектом всеобщих насмешек за свою излишнюю щепетильность в вопросах чести при “забивании козла”. В его дипломате, рядом с секретными чертежами петли Нестерова всегда лежал фунфырик “Кизлярского” и початая плитка “Аленки”. Страсть к небу он компенсировал конструированием дюралевых крыльев на чердаке нашего девятиэтажного дома. Двенадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года «Семь сорок» проверил люфт на закрылках, поймал попутный ветер и прямо с крыши ушел в свой последний “штопор”. Витька, второй Наташин сын, уже к четырем годам числился хитрым дьяволенком и впоследствии весь наш класс списывал у него геометрию.
Потом был музыкант, лет на десять моложе ее самой. Музыкант мечтал о Париже и хотел не так уж и много: утопить в этиловом эквиваленте Пер-Лашез и спеть несколько своих песен останкам Джима Морисcона. Рваные джинсы, бисер и кожа шли в разрез с генеральной линией партии и на его бесконечные письма с просьбой выдать шенген, он получал неизменно вежливое “Отказать”. В начале восемьдесят девятого его терпение лопнуло, как лапались изможденные струны на потертой “Кремоне”, он шарахнул дверью ОВИРа, зачем-то крикнул “Совок!” и попытался пересечь границу автостопом. Говорят, долгое время лучшей в его репертуаре композицией был круговский “Магадан”, а потом туберкулез и наваристая баланда доделали свое, такое нужное для страны, дело. Младший ребенок в семье оказался прелестной девочкой, которую нарекли Светланой.
— Пап, а что такое «забивание козла» и кто этот Моринсон? – Вовка, увлеченный моим рассказом, подогнул колени к подбородку, обхватил ноги руками и превратился в концентрированное внимание.
Я внедрил четвертый стопарь, закусив его кольцом недавно снятой с углей и еще не остывшей, копченой, с чесночком, колбасы.
— Не Моринсон, а Мориссон, Джим. Был такой рок-идол в прошлом веке. Дома где-то пластинка валяется, дам тебе послушать, если хочешь. А «забивание козла» — это домино, игра настольная такая.
— Угу, понятно. Давай дальше.
— Как-то раз, уже на исходе затянувшейся зимы, я возвращался из школы. Изрядно продрогнув, я заскочил в подъезд и, минуя не работающий уже неделю лифт, через две ступеньки, помчался на девятый этаж, домой. Между шестым и седьмым этажами я остановился слегка перевести дух и присел на подоконник… Подбрось-ка дровишек…
Вован не хотя поднялся, включил фонарик и поплелся в темноту, к тому месту, где мы еще засветло напилили березового сушняка. Я же тем временем достал из затухающих углей парочку последних кремированных клубней, выложил их на газетку, рядом с колбасой, хлебом и овощами, и начислил себе пятую, сразу, пака не видит малой, граммов на сто пятьдесят.
Фигура сына, долговязая и худая, маячила на фоне освещенного полной луной чистейшего июльского неба, останки догорающего заката вплавляли в стремительно чернеющий небосвод оранжево-багровые оттенки. Пятая провалилась в желудок и растеклась в потрохах блаженным огнем. Закинув следом пухлую румяную помидорку, я без особого труда оседлал «приход» и снова закурил.
Затрещали, порождая выпуклые клубы сизого дыма и постреливая брызгами искр, сухие чурки. Тепло ожившего костра добавило бархатной истомы, и уже серьезно захмелев, я спросил усевшегося напротив Вовчангу:
— Дык, на чем я там?...
— Ты присел на подоконник…
— Подоконник?...
— Ну, ты рассказывал, что бежал домой, на девятый этаж, запыхался и присел на подоконник…
— А, ну да! Ага…Подоконник…В гулкой тишине подъезда явно прослушивался какой то шум, как будто кто стучится коготками по тонкому стеклу. Звуки раздавались из левой секции седьмого этажа. Я поднялся еще на один пролет вверх и увидел, как некрупная, глубокого синего цвета птица, отдаленно похожая на жаворонка, бесшумно молотит крыльями воздух и пытается открыть стеклянную дверь, ведущую в тамбур. Мое появление не произвело на пернатого ровным счетом никакого эффекта. Я осторожно приоткрыл незапертую дверь, и, пропустив настырного летуна, вошел следом. Птица радостно клекотнула, сделала оборот вокруг тамбурной лампочки и скрылась, протиснув веретено своего тела в небольшое круглое отверстие, выполнявшее роль простейшего глазка в одной из квартирных дверей.
Это была Натальина квартира, из которой слышались шорохи крыльев и гвалт немалого количества клювов. Раздираемый противоречивыми чувствами, я нажал кнопку дверного звонка и навострил уши, ожидая опознать шарканье тапок кого-нибудь из млекопитающих обитателей пенатов.
Недолгая трель сигнального устройства утонула в царившей за дверью суматохе птичьего базара, гвалт не утих, а даже наоборот усилился. Ни звука шагов, ни вопроса «Кто там?» я так и не дождался. Через какое то время мое любопытство одержало победу над мелкобуржуазным приличием и я дернул вниз ручку загадочной двери, тут же бесшумно открывшейся и пропустившей меня внутрь… А ну ка… Пледом укройся…
Вовка остался сидеть окаменевшим истуканом и не сводил глаз с полыхающего костра. Я подкинул в огонь пару полешек, и, плеснув еще немного в стакан, махом проглотил напиток, и, не закусывая, продолжил.
-Как только я вошел в квартиру, дверь за мной так же бесшумно затворилась. В коридоре было темно и пахло влажным, как после хорошего ливня, прелым черноземом. «Есть кто дома?»- отчего-то почти полушепотом спросил я. Тут же, прямо надо мной, начал сочиться яркий солнечный свет, я зажмурил глаза и лишь когда открыл их, осознал, что нахожусь не в обычной двухкомнатной конуре, на седьмом этаже обшарпанной девятиэтажки, а стою я посреди бескрайнего пролеска и пронзительное синее небо разливается над моей головой. Брели куда-то, повинуясь легкому ветру, кучевые облака, и свежая изумрудная, только что народившаяся листва приветствовала меня своим шелестом. В низинах еще лежал серый крупнозернистый снег, но макушки полян, более всего прогретые солнцем, уже пустили на волю первые побеги мать-и-мачехи.
Так простоял я около двадцати минут, щурясь на солнце, вдыхая теплый свежий ветер и разглядывая окрестности. Помню, в те минуты, меня посетило странное ощущение потери времени, в турбулентном потоке которого секунда казалась минутой, но и год имел шансы пронестись за час. Из оцепенения я вышел, лишь, когда до меня донесся чей-то смех. Тут же, среди редких молодых берез я разглядел неровную тонкую тропку, петлями убегающую в направлении этого мелодичного звука. Не раздумывая, я зашагал по тропе, которая вскорости привела меня на берег реки, кстати, очень похожей на эту Нерль… Ээээй! Ты уснул что ли?
Вовчик нарушил свое статичное состояние, потянулся, и ответил, при этом сладко зевнув:
-Да нет, пап, продолжай, конечно…
-На берегу я увидел занятную картину, и, спрятавшись за куцым кустом смородины, стал наблюдать. Услышанный мной смех принадлежал скорее всего Витьке, моему однокласснику, которого в тот день не было в школе по причине уже недельной болезни. Здесь же он выглядел совершенно здоровым, равно как и все остальные члены его семейства.
Все четверо, и Наталья, и Андрей, и Витька и Светка, державшая в руках зажженный факел, были одеты в длинные белоснежные рубахи. На берегу покачивался на волнах несильного течения по виду надежный плот, огруженный в своем центре вязанкой хвороста.
Наташа, сбросив с плеч рубаху, шагнула в воду. Я впервые столь близко видел обнаженную женщину, и поверь, я бы дорого отдал, что бы увидеть такое еще раз. Эх, отчего я не вырос Роденом? Если тебе повезет и ты станешь свидетелем подобной красоты, ты поймешь о чем я говорю. Словно высеченная из розового мрамора рукой великого мастера фигура Наташи была совершенна в своей гармонии линий, изгибов, ложбинок и возвышенностей. Огромные зеленые глаза и копна густых каштановых волос — тогда я впервые, по настоящему, захотел стать мужчиной. Ты же понимаешь, о чем я. Стоя на плоту, она тихим ласковым голосом говорила что-то своим детям на странном, наверное, древнеславянском, языке. Я не понимал смысла, улавливая лишь обрывки фраз. Впрочем, несколько слов, вроде «ярила» и «сретения», я все же разобрал. Последняя ее фраза, сказанная на обычном русском, была адресована дочери: «Теперь пришло твое время, милая!»
Закончив, она улыбнулась светло и просто, и Андрей с Виктором оттолкнули архаичное плавсредство от берега, а Света бросила на борт горящий факел. Плот, подхваченный течением, мгновенно занялся огнем, и Наташа, все с той же безмятежной улыбкой стала удаляться от берега. Огромным живым кольцом над ней кружили тысячи жавронков и ласточек.
Именно в тот момент в природе стали происходить невообразимые метаморфозы. Вода в реке начала прибывать с невероятной скоростью, небо нахмурилось и пролилось на землю водопадом, на деревьях и кустах, как в «ускоренном» учебном фильме по ботанике, полезли побеги и листья, земля покрылась плотным ковром травы, а потом грянул гром, поток наводнения накрыл меня с головой и я потерял сознание.
Очнулся я все на том же подоконнике, сухой и невредимый, и, просидев в ступоре какое-то время, поплелся домой. Помню, бабушка твоя, отлично знающая расписание уроков, спросила еще: «Ты чего так рано, бегом бежал?», а ведь мне казалось, что прошло несколько часов.
Вечером, как ни в чем не бывало, Андрей и Витька играли с остальными дворовыми пацанами в хоккей, а я так и не решился доставать их хоть какими-то расспросами.
Наталью я больше никогда не видел.
Светка после того дня совершенно изменилась. Походка, голос, взгляд — все в ней говорило о том, что, не смотря на юный еще возраст красавицы, ты видишь перед собой настоящую зрелую женщину. И что странно, ее я тоже больше никогда не видел весной… Ну а через пару лет мы уехали. Вот такая вот, сынок, история.
Вовка ничего не ответил. Он спал
Третья мировая
Щелчок закрывшейся двери за спиной прозвучал резко. Как выстрел. В висок.
Министр обороны невольно съежился.
- Ну же, Дик, хватит торчать в дверях, - восседающий за столом президент махнул рукой, - Иди-ка сюда, дружище.
- Да, сэр? – министр обороны подобрался и сделал шаг вперед.
Президент сложил руки домиком и поверх получившегося сооружения угрюмо посмотрел на гостя:
- Теперь, когда мы отбоярились от прессы, Дик, самое время твоему боссу узнать главное. Я хочу услышать, как все было… на самом деле.
Министр обороны осторожно пристроился в кресле напротив президента. Молча положил на полированную поверхность стола свой бювар. Тяжело вздохнул. И только потом начал говорить:
- Сэр, сначала все шло четко по плану. В 2 часа ночи мы объявили «красную тревогу» и через десять минут выпустили по противнику свои первые МБР. Еще через восемнадцать минут НОРАД предупредило об ответном ударе. Хотя слово "удар" тут вряд ли уместно... С учетом количества и качества той рухляди, что состоит на вооружении российских РВСН... Впрочем, я продолжу, сэр. Наши заранее развернутые системы ПРО сумели перехватить и уничтожить все до единой русские боеголовки…
- Дик, – президент поморщился, - Не надо мне хвастаться тем, что я и без тебя знаю. Что произошло потом?
...- Потом? – машинально переспросил министр обороны, испытывая сильнейшее желание оказаться где угодно, только не там, где он был сейчас, - Потом?
- Да, чёрт возьми, ПОТОМ.
- Потом… сервер World War III Online упал.
- Что?! – президент побагровел.
- Вернее, - речь давалась министру все с большим трудом, -…Вернее, его уронили.
Всенародно избранный президент США взвизгнул и метнул подвернувшееся под руку мраморное пресспапье в дверь. Из-за нее тут же появилось обеспокоенное лицо бодигарда:
- Да, сэр?
- Пшел вон, кретин! – было ему ответом.
- Да, сэр! – секьюрити браво щелкнул каблуками и захлопнул дверь.
Несколько успокоившийся президент откинулся в кресле назад и устало закрыл глаза. Желчно оборонил:
- Сотни тысяч часов работы милионов людей, миллиарды долларов налогоплательщиков. И это не считая моих нервов… Все вылетает в трубу, потому что кто-то уронил сервер. Кто?
- Кто-то из русских хакеров, полагаю, - пожал плечами министр. – Должно быть - один из этих непримиримых.
- Из каких «из этих»? – президент приоткрыл один глаз.
- Из тех, что вечно допекают ваш блог комментами «fpezdy Pindostan».
- А что русское правительство? – президент открыл второй глаз.
- Оно извиняется за то, что ввиду случившегося форс-мажора не смогло совершить запланированую и уже нами проплаченную акцию коллективного предательства.
Президент уставился на камин. Пожевал губами:
- Полагаю, требовать с них деньги обратно бесполезно?
- Я бы сказал - не желательно, – уточнил министр оброны, - Не дай Бог, это пробудит в них патриотические чувства…
- Господи Иисусе! – президент схватился за голову, - Какого черта мы вообще подписали ту конвенкцию о замене реальных войн виртуальными? Да-да, я помню, - президент отмахнулся от уже было раскрывшего рот министра, - Я помню эти кризисные 2010-е и ту речь Обамы в ООН о сумасшедших экономических перспективах в связи с возможностью всемирного роспуска вооруженных сил. Я все это, Дик, помню. И понимаю. Чего я не понимаю, так это того, почему мы согласились еще и на сохранение системы ядерного сдерживания?
- Это тоже тогда показалось потрясающе выгодным, - с постным лицом сообщил министр, - Взять и избавиться от всего оружия массового поражения, кроме подключенных к системе дистанционного подрыва двух атомных бомб…
- …Угу, - перебил президент, - Двух. Одной нашей и одной русской. Причем, заметь - вторую я вижу ежедневно, - президент ткнул пальцем в то, что большинство посетителей Овального кабинета принимало за ржавую бочку из-под петрола. – А вот первую… Дик, ответь мне на простой вопрос. Где, мать ее, наша бомба? Где она пропадает уже восьмой год подряд? Почему она все еще не в Кремле?!
- Я каждый день запрашиваю русских об этом.
- И что они отвечают?
- Минуточку, сэр, - министр обороны надел очки и зашелестел бумагами в бюваре, - О, вот. Нашел. Опуская дипломатические реверансы, цитирую главное: «Ona zastriala na rastamozhke…»
11 марта 2010
Другие записи из этой категории
.
